Оформить подписку.

Имя (регистрация)

Пароль (вспомнить)

Войти без регистрации, используя...

ФОТО НЕДЕЛИ


Ася Строганова

День рождения: 
16 июня
Занятия: 
то же, что и у большинства
Хобби: 
то же, что и у всех
Город проживания: 
Москва
О себе: 

http://asjapa.livejournal.com/

Друзья17 лента друзей

Александр Кочетов Sarina Анастасия Лукашева Natacha фотоВЖИК TigRA Capitalist pig Yunchik Владислава Лёха... <SeL> keks Alexandra Ольга Кошаева Дарья Филиппова horse Джулия

В друзьях у (32)

Александр Кочетов Sarina Анастасия Лукашева Natacha фотоВЖИК TigRA Capitalist pig Yunchik Владислава Лёха... <SeL> Кота-кун Alexandra Ольга Кошаева vsadnik7 ~Bes~ Дарья Филиппова horse Лошадка Фея Nona Джулия myrango Каринчик VS Christiane Slawik Наталья Костикова Ольга Беляева Соня Губарева Анастасия Плужникова Оля Беляева Khatanga Ольга Ковалева

Фотографии

Перчик и Любовь
Раз ковбой)0
Автор: Ася Строганова
Полесочка)
Фифа0
Автор: Ася Строганова
Анна Шевырева, Нежность - 08.  фото Гайнанов Владимир
КСК Верона0
Автор: Ася Строганова

Дневник пользователя


Ася Строганова

Как обычно грустная история из многих букв, в которой я выступаю с плохой стороны, и которая закончится как всегда

27 августа 2009, 10:10:57
Каждый вечер я ищу его. Просматриваю десятки и десятки фотографий на www.equestrian.ru. Дергаюсь, каждый раз, когда вижу рыжую буденовскую морду с проточиной на все лицо. Но изо дня в день – только чужие кони. Его нигде нет. Как в воду канул.

Мубар.

Вера с Павловой придумали про него песенку:

Я был когда-то странной,
Лошадкой деревянной,
К которой из «спортивки» никто не подходил.
Теперь я вместе с Асей
Мне не страшны напасти,
Я самый лучший в мире крокодил!

Она ему очень шла. Потому что более задеревенелой, скованной, неконтактной и аутичной лошади я не видела ни до, ни после. Он очень смешно бегал – вообще не сгибая ног, и совершенно не отрывая их от земли – за ним оставалась глубокая борозда. Причем на галопе тоже. Мурз очень медленный. Тяжелые деревянные аллюры. Абсолютное отсутствие желания двигаться вперед. Он не бегал, когда его выпускали в леваду или в манеж. Он любил только ходить. Спокойный размеренный шаг. Ходить кругами по манежу, по леваде, по деннику…. Протаптывая в бетонном полу дорожку, перемешивая опилки с какашками в грязное серое месиво (конюха его ненавидят). А еще он практически слеп. Один глаз видит процентов на 60, второй – 20. Мир для него – размытые пятна, которые проносятся мимо.
Как и большинство англо-буденовцев, он очень сложный – у него на все свое мнение, постоянное плохое настроение, агрессия. Он тряский, плохо управляется– поэтому прокат на него не садится. Кроме того, он замыкается – топчется на месте, запрокидывает голову, иногда оставляя своим затылком синяки на лице всадника, упорно не хочет бегать в правую сторону, разворачиваясь на свечке при любом удобном случае, бьёт на хлыст.

Но мне он нравится. Все говорят, что он не удобный, а мне хорошо: он глубокий, немножко вышибает при каждом темпе, но зато понятно, где какая нога, находится… Он не слишком высокий, не слишком низкий (на самом деле Мурз – первая высокая моя лошадь – где-то 165-167), не слишком толстый, но и не тощий, у него тонкая длинная прямая шея и горбоносое лицо, – мне правда все в нем нравится, хоть это далеко от идеала.
Не нравятся по большому счету только маленькие глаза, которые кажется скользят взглядом, ни на чем не задерживаясь. Да еще и имя – Мубар – уж слишком созвучно одному нехорошему слову.

Жук втюхал его тогдашнему замминистру сельского хозяйства, и поэтому делал вид, что очень внимательно отслеживает подготовку этой лошади. Что Ирка, что М.Ю. совершенно не рвались коня работать. Поэтому, до того как я появилась, он то бегал на корде, то под прокатом, то лечил глаза, то прививался.
От директора долго пытались скрывать, что его работает не Ира, а я. Пару раз он застукивал меня верхом на Мурзе, и это иногда вызывало высочайший гнев, а иногда снисходительно игнорировалось – все зависело от настроя Жука. На всякий случай, во время работы мне приходилось поглядывать в окно манежа «не едет ли в кораблике» и при появлении черного Гелендвагена, срочно переводить коня в шаг и отшагивать с невинным видом – дескать, Ира меня посадила только для этого…

Жук смирится с тем, что я езжу на Мурзе только через год, когда конь станет заметно спокойнее и получше побежит.

Первые полгода наши тренировки были похожи на какой-то бесполезный и довольно жестокий бой. Каждый раз, выводя поседланного Мурза из денника, я не была уверена, что я же его и заведу. Лансады и пинки, постоянное сопротивление, абсолютное отсутствие импульса и какого бы-то ни было прогресса, он бежал вперед только через хлыст. В какой-то момент я протерла ему ногами дырки в боках. Все это приводило меня в отчаянье. Я рыдала практически через тренировку. Ирка утешала меня как могла: «Ну, Ась, ну урод, ну что сделаешь». Алкоголь меня не успокаивал, валерьянка притупляла реакцию, а я и так сидела на мурзовых пинках на «честном слове». И казалось этому кошмару и обоюдному издевательству не будет конца. Кроме того, я страшно боялась. И не без оснований. Мубар дико бил задом и выпрыгивал выше бортиков манежа, а еще он был совсем не предсказуем. Я никогда не знала, что он сделает в следующую секунду. Вроде едем по стенке, все слава Богу прилично, миг – и он уже надулся, прыгнул в сторону и сосредоточенно от меня избавляется, применяя для этого всю свою фантазию и силу – например он научился во время «козла» задерживаться на передних ногах, так что мне приходилось упираться руками в его шею, чтобы не вылететь вперед. Он единственный, на ком мне жутко хотелось надеть шлем. Я косилась на проносящийся подо мной выступающий бортик манежа и считала секунды до того мгновения, когда он рассечет мне голову. Но не падала. Я держалась как клещ, одевала на него мартингал, чтобы было за что ухватиться, скручивала коня шпрунтом, чтобы он не выпрыгивал слишком высоко. Я совершенно теряла над ним контроль, когда он резко останавливался, запрокидывал голову и разворачивался на задних ногах – если я пыталась остановить его поводом, он выходил на вертикальную свечку, если била хлыстом – выдавал удар задними ногами. Меня жалели, поддерживали, утешали, я сама себя ужасно жалела, не задумываясь о том, что в этом конфликте – не я – потерпевшая сторона.
Для меня было совершенно ясно одно – все его сопротивление и борьба со мной – показатель скверного характера и дурного нрава, нежелания работать и неприязни ко мне лично и к людям вообще. Я уперлась как некое животное, пытаясь добиться, обломать, скрутить, наказать. Мне казалось, что дисциплина – главное в работе, что лошадь обязательно должна слушаться, что она просто не может МНЕ противоречить. И не было человека, который бы разубедил бы меня, да я, вероятно, и не послушала бы. Пронаблюдав за нашими мучениями около трех месяцев, Ирка решает обратить Мурза в мерина. Это не помогает. Битва продолжается, может без былого накала, но с постоянной затаенной злобой. «Никогда не видела, чтобы у лошади на лице была такая гримаса отвращения» - как-то заметила Верка.
Все это длится ровно до того дня, пока…
Я вхожу в его денник с уздечкой. «Ну все, Мубар, сегодня или ты меня, или я тебя. Хватит». Я настроилась стоять насмерть. В прямом смысле этого слово. Сердце бУхало где-то в районе колен. Обычная разминка, все даже в пределах нормы, но тут он вкапывается, и я знаю, что следующее его действие – коронный разворот на свечке. Я хватаюсь за гриву, выворачиваю хлыст, прощаюсь с собой и бью. Конь делает несколько резких прыжков вперед, не удерживает равновесие, обрывается, и мы падаем под ноги испуганной Насти на не менее перепуганном Неаполе… Я отлетела в одну сторону – Мурз в другую. Поднимаюсь сама, поднимаю его, проверяю цел ли (цел), сажусь. И понимаю, что я села на совершенно другую лошадь и, главное, совершенно другим человеком. Я больше не боюсь. Ни капельки. Чтобы он не сделал. И Мурз это чувствует. Чувствует, что больше его не будут избивать просто так, от ужаса. Но при этом чувствует так же, что ему нельзя будет уже надо мной глумиться. Мы тихо доездили. Тихо завелись в денник. И с этого момента стали работать, а не драться.
Нет, я вовсе не хочу сказать, что Мурз сдался, а я обрела непоколебимое спокойствие и железное терпение. Мы по-прежнему ссорились, и я продолжала его лупить, но произошло нечто очень важное. Избавившись от страха, перестав паниковать от каждого его движения, я начала анализировать его поведение, приспосабливаться к нему, искать компромисс. Во-первых, я заметила, что если брать его три дня подряд под седлом – то он совершенно звереет. Лучше всего он бежит и слушается после отдыха. Я стала брать его через день – день левадка, день под верхом, потом кордочка, опять седлаться и так далее. И дело стало продвигаться. Мурз задвигался чуть легче, стал капельку отзывчивее и при этом спокойнее. Потом я задумалась о причине. Вполне вероятно, что дело было не только в том, что он морально от меня отдыхал, он отдыхал и физически. Может быть к него была больная спина… или почки… Как бы странно это не звучало, но обычно над такими вещами задумываются только когда лошадь уже совсем обездвижена, когда она явно хромает. Про почки вообще не принято думать – кровью не писает, и слава богу. Поскольку никто не собирался проводить дорогие исследования, мои догадки так и остались догадками. Как бы то ни было я старалась снизить нагрузку на его спину – искала методом тыка удобное для него положение седла, сменила железку, стала периодически снимать шпрунт. Выпускала его гулять в манеж и наблюдала. Снова и снова смотрела, как именно он закидывает голову и прыгает в сторону от двери, где я сижу.


Он не видит. И глаз его поражен больше сверху, поэтому разглядеть, что перед ним, он может только высоко подняв лицо – внизу глаза есть участок, который еще более-менее цел. Именно поэтому он разворачивается – чтобы здоровый глаз был в центре – так он имеет больший обзор. И я перестаю с ним бодаться. Мы больше работаем в центре манежа в «нехорошую» сторону, объезжаем лошадей со стороны видящего глаза, хоть это и не по «правилам», ездим одни, выезжаем на улицу, на плац, на круг – туда, где больше обзора. И чем больше я иду на компромиссы, тем больше он мне доверяет, и тем проще управляется.


Журнал «Конный мир» публикует статьи про Пата Парелли, выходит кассета с играми по НХ, и мы начинаем немножко играть. Кроме того, я переписываюсь по icq с девочкой, которая уже давно занимается со своей лошадью без уздечки. Объективно я не могу судить, что и как у нас получалось. Но факт остается фактом – Мурз бегает вокруг меня без каких бы то ни было веревок испанской рысью. Ходит пассажем на недоузке, свободно работается в руках – так что я совершенно не боюсь поймать его удары задними ногами. Однажды я попробовала его положить. И он как пластилиновый стал складывать свои ноги. Ниже, ниже… В последний момент я испугалась, что не смогу отойти и он меня придавит – и отпустила. Но до сих пор я помню это удивительное, ни с чем несравнимое ощущение безоговорочного доверия лошади человеку.
Помню, перед седловкой он стоял в тамбуре, а я суетилась вокруг. Вдруг он легонько толкнул меня носом. И прижался к моему животу своей большой слепой головой. Мы минут пять стояли и просто обнимались, его уши щекотали мне щеки. Он хотел дружбы. И я ее хотела.
Чтобы научить его активно двигаться, мы начинаем скакать на кругу с пейс-мэйкером (впереди идущей лошадью). Ульянка на Злобике двигается галопом корпусов на пять впереди нас, потом придерживает коня, и мы ее обгоняем. Потребовалось всего два раза, и Мурз поскакал. В нем проснулся дух соперничества, он понял, что эта такая игра и быстро двигаться – здОрово. Он очень смешно пытается осалить Злобика, когда подбирается к нему поближе. А еще Мурз играет – весело и шустро подпрыгивает вверх, аккуратно ловя меня в седло на приземлении. Не скидывает, не борется, не избавляется – а именно играет. Я иногда кладу ему руку на холку и говорю: «Мы с тобой одной крови, ты и я» - старое заклинание дикого мальчика джунглей.
Вера как-то сказала, наблюдая, как я замываю ему ноги: «Надо же, как повезло этой злобной неконтактной лошади….». Нам обоим повезло – вот как я думаю.
Наверное, это было самое мое счастливое время на ипподроме. Время доверия, дружбы, понимания и осознания. Я бежала на работу как на праздник, первым делом забегала к Мсяу здороваться с какой-нибудь вкусняшкой, почесать его лоб.
Мубар изначально очень страшно прыгал – точнее не прыгал, а проходил препятствие насквозь, запутываясь в жердях и стойках, но к этому моменту он вдруг распрыгался – без техники прыжка, впрочем, но на свободе Мсяу довольно ловко прыгал до 110, а большего и не требовалось. Он в свои четыре года выполняет все элементы Малого приза плюс пассаж и контр-перемены на галопе. Конечно, не идеально, конечно, езда у нас не съезжена и ему требуется время, чтобы подготовиться к элементу, но я стараюсь не форсировать, ведь у нас в запасе еще три года. Это я так думала, что три…
Мурз вообще очень сильно меняется, он растет, залезать на него становиться все сложнее, отъедается, приобратая приятную округлость, у него очень красивый рельеф мышц, и даже шея, некогда торчавшая как прямая тонкая палка, немного округляется и намекает на лебединую. Я им любуюсь. По-настоящему - потому что он - произведение, образец лошадиного бодибилдинга, он не только Божье, он мое творение тоже.
Мы один раз проезжаем езду для пятилетних лошадей (Мурзу вообще-то четыре). На разминке Мубар меня выбрасывает. Жутким, молниеносным пинком, который я сама же спровоцировала своей глупостью и нервами. И пока я летела ему через голову, катилась во фраке по земле, я поняла, что если лошадь захочет – то усидеть на ней нереально. Просто невозможно и все. И все что он делал до этого – просто смешно и может даже не было попыткой от меня избавиться. А саму езду он прошел хорошо (коронное последнее место – но это объективная несправедливость). На последней диагонали на галопе я тихонько шепчу ему «Все, дружок, все, хороший, мы уже почти доехали», и словно поняв, что я сказала, Мурз весело прыгает верх (оценки наши тут же снижены, естественно :), но я от души веселюсь)


Так проходит лето. А в ноябре я ложусь с менингитом в больницу. Две недели стационара – и никаких физических нагрузок еще месяца три. И Мубар идет под прокат. А потом появляются его новые хозяева. Две девочки, которые приходят, когда им вздумается, жутко хамят, наглеют, и катаются на нем. Я в бешенстве. В бессильном бешенстве. Я ничего не могу сделать – это не МОЯ лошадь. Я конфликтую, дело доходит чуть ли не до драки. А наши с Мсяу отношения рушатся как карточный домик. Потому что я не могу с ним даже играть, после того как его надергали, наплюхались по седлу и загоняли до мыла. Бесполезно учить лошадь доверять человеку, если ты не можешь объяснить его хозяевам, как с ним нужно обращаться. Это предательство. И я самоустраняюсь. Когда нет проката и девчонок – иногда подсаживаюсь и двигаю его, просто катаюсь. Но уже не пытаюсь с ним дружить. Потому что мне плохо и больно и я знаю, что рано или поздно его увезут на новую конюшню. Мурз хитрит и учится симулировать хромоту – когда бегает на корде – все ровно и хорошо, когда на нем прокат – тоже все в порядке, стоит сесть всаднику посильнее и попробовать что-то его заставить сделать – конь тут же перестает наступать на ногу. Прямо падает. Я сначала перепугалась – охромила коня. Но на следующий день он перепутал, на какую ногу он «хромает». Ужасно смешной.
Девочки на какое-то время пропадают…. А потом Ира сказала, что хозяева его забирают. И у нас осталась неделя. Я до последнего надеялась, что этого не произойдет. Но ровно через неделю Мубара увозят. Навсегда. Как всегда… как их всех…


Внутри меня дыра. Глухая черная пустота. Не проходит и дня, чтобы я не заглядывала в этот мрак и не звала тихонько: «Мурз…». Мурз. Иногда просто идя по улице, гуляя с Крольчонком, вдруг срывается с губ его имя. И темнота из дыры разливается, ширится… мысли чернеют и скукоживаются, теряются. Где же ты, лошадь, научившая меня любить вопреки, несмотря ни на что, научившая искать и находить компромисс и решение, научившая дружить и понимать?...Где же ты, Мурз?...


ГагУ

23 марта 2009, 22:29:43
Говорят в жизни каждого конника бывает только одна Самая Главная Лошадь. Я видимо какой-то неправильный конник – на данный момент у меня их четыре… И вполне вероятно, что это не предел. И уж коль скоро так получилось, что я начала про них писать в хронологическом порядке, то пусть так и будет…. Тогда следующий будет Гагу….

История ну просто очень грустная. (следующая еще грустнее…. Не знаю почему так….)

Август.

- Пойдем Ась, я тебе кое-что покажу. – заговорчески говорит Ирка и ведет меня к деннику. – Вот. Будет твой.
- Ссспасибо – с сомнением произношу я… Нет, я очень рада – где-то очень глубоко в душе, потому что основная лошадь, это прекрасно, но просто…. Просто… Просто в деннике стоит нечто крайней лохматости, едва доходящее мне до груди, большеголовое и главное совершенно невнятной масти…. Серо-бур-малиновый…. А глаз наглый и хитрый. Первым делом «дар» пытается меня цапнуть и шарахается от руки.
- И как его зовут?
- Никак. Потом придумаем…. Вроде он сын Грома кочетковского, а мать неизвестно кто. Ну запишем его мамой Верфию.
Совсем дикий безымянный малыш. Ему год и восемь, он не знает ни уздечки, ни сахара, ни человеческой ласки. Единственное угощение, с которым он знаком – арбузные корки, видимо с арбузами в Кабардино-Балкарии все в порядке. Его отловили из табуна, пихнули в темный коневоз и приволокли за тридевять земель решительно не понятно зачем. Это великая тайна, КАК Михалыч, который приобретает исключительно вороных тракенов гигантских размеров, чтобы они компенсировали не великий рост их нового владельца, так вот КАК он умудрился привезти вот это существо. Спасибо ему, если честно…
Дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Я иногда заглядывала – но только чтобы умилиться на щербинки от молочных зубов.

Чтобы хоть как-то его обозвать, Ирка дает ему имя Эталон. Но совершенно ясно, что на эталон он никак не тянет. Он ужасно потешно растет. Как будто каждый день выводишь на работу новую лошадь – то он растягивается в длину, то перестраивается и попа становится выше холки, то у него громадная голова, а через день уже вроде кажется нормально. И каждый раз ему меняют квалификацию «Глянь какая шея длинная – будет выездковый, такой затылок…!», или «Какой-то он короткий, и куцый – ну наверное будет прыгать неплохо». К двум годам решили, что будет троеборный.:)
Поскольку в имени должны были присутствовать буквы Г и В вариантов родилось множество – Гелендваген, Вагинатор, Говнюк, - одни из самых безобидных, ибо глумились и изощрялись всей конюшней. Я назову его Август, и буду звать «ваша светлость» и «августейшая особа». И Гагу. Потому что он очень быстро понял, что когда тихонечко бубучешь, тебе сразу несут вкусняшку. Кроме того, Гагу – это домашнее имя Гарпуна, коня Нины Меньковой, великой спортсменки – об этом было приятно размышлять

Август очень непосредственный парень. Настоящий ребенок. Довольно сильно кусается и может отбить по человеку, ломится по кустам и искренно не понимает, почему ему нельзя познакомиться воооон с той симпатичной кобылкой-рысачкой. Он валяется в траве, когда его пасешь, и потом долго лежит и греется на солнышке, лениво общипывая траву вокруг себя.

Я его заезжаю. За счет того, что до заездки Гагу долго ходил просто седлом и с развязками он довольно сносно переносит эту процедуру. Есть только одна проблема – у него нет педали тормоза. Он ооочень таскает. В основном потому, что энергия бьет ключом. И это довольно страшно, потому что не всегда понятно, впишемся мы в очередной вираж или нет. Однажды по дороге с плаца под ноги ему вылетает сеттер с рысачей конюшни и начинает его кусать за ляжки, Гагу растаскивает, и в повороте мы с ним вместе бухаемся на асфальт. Отделываемся испугом и парой царапин, но впредь обходим собак стороной.
Я решила не ездить на нем по дорожкам ипподрома, стала водить его в руках до плаца, но через несколько дней он опять-таки от собаки подрывает, лечу за ним несколько метров по асфальту на корде и все равно выпускаю. Отлавливаю коня под водилкой неподалеку и грустно веду на плац, бриджи на коленке порваны, на локте огромная ссадина, думаю, что романтический момент упущен и мой «предмет» воздыхания ни за что больше на меня не позарится. Про «предмет» надо бы написать особо, потому что именно время моего общения с Гагусиком совпало с периодом моей страстной и не очень разделенной любви к одному спортсмену и вообще со многими сердечными драмами… Но из вредности ничего больше об этом не скажу.

Август быстро учится. В основном тому, как избавиться от всадника. В манеже на трибунах, когда мы ездим, девчонки делают ставки - через сколько я упаду. А я цепляюсь из последних сил до боли в ногах в эту гнедую какашку и верещу: «Ты упертый, но и я упрямая, ты кабардос, а я твоя мать!»
Приводя его в манеж, сняв попону, я, как правило, громким поставленным голосом предупреждаю: «Уважаемые конники! У меня молодая лошадь, которой я не управляю – он бьет задом и кидается на лошадей. Спасибо за внимание, всем удачной тренировки». И сажусь. В общем, склонность к эпатажу мне чужда…

Гагу располагает к себе людей. Мгновенно. Он почти год живет на конюшне в Домодедово, и девочка, которая на нем ездит в буквальном смысле не может на него надышаться. Мы приезжали к нему в гости с Санькой и еще одной Иркиной помощницей Леной. Приехали «зайцами» и пришлось просить денег на обратную дорогу.
А когда к нам приехали мужики из завода, где он родился, они очень ему радовались и сюсюкали (удивительно смотреть как кавказкого вида взрослые дядьки попискивая и перебивая друг друга говорят о том как вырос и окреп их конек). На мой вопрос: «А кто его мама?», он отвечают: «Ксюша вроде бы».


С Августом связан и мой единственный идеальный прыжок на лошади. Мы тренировались в центре круга. Прыгали. Слегка веселый тренер уже выходил из себя из-за моей тупости и тут у нас получилось. Плавный подход, отталкивание, и ты летишь вместе с лошадью, вы одно целое, ты чувствуешь каждое его движение. И это длится почти вечность. И это здОрово, потому что легко и весело. Больше никогда у меня не получилось настолько слиться с лошадью на прыжках.


А дальше…. Ну в общем все как обычно…. Его сдают в аренду девушке, она катает на нем прокат. От трех до четырех часов в день. С галопом и прыжками. На износ. Некогда живая и нагловатая лошадь, полная сил и здоровья, не убиваемая и неутомимая, грустнеет и вянет. Он уже не бубучет и даже не оборачивается ко мне, когда я вхожу в денник. Только смотрит в угол перед собой…
Девушка продаст его своей прокатчице и увезет на Планерную. Через полгода у него начнется астма. Вылезут броки на трех ногах. И нас будут обвинять в том, что мы подсунули им больную лошадь.
Я навещала его, пока работала в журнале. Закупала сахара с яблоками и заходила в гости. Последний раз, а это было пять лет назад, я его не нашла….

Много лет спустя Ира мне сказала: «Если бы я знала, что он тебе так дорог, я бы его не продала...». Если бы…

Верфия

1 декабря 2008, 13:05:00
Прочитав про Серого, мой Друг сказал: «Это очень грустная история… А у тебя есть веселая, чтобы все хорошо кончилось? Расскажи историю с хорошим концом…»
Ты озадачил меня, Друг. Я долго думала и поняла, что относительно хороших историй у меня мало. А точнее всего две. И обе они заканчиваются одинаково, потому что судьбы этих лошадей, такие разные изначально, тесно переплелись и соединились.


Верфия.

Мы любим повторять, что если когда-нибудь задумают поставить памятник прокатской лошади, то делать его нужно Верке, и делать из золота. Верфь – это профессор по части обучения и издевательства над начинающими. Она мудра, как змея, добродушна и самодостаточна, она сильна, как буйвол, и понятлива, как собака. А душа у нее человеческая… женская…

Верфию привезли на ипподром в кошмарном состоянии. Девочка Ж. выкупила ее из конюшни, которую собирались расформировывать, а если точнее – сдать всех лошадей на мясо. Она была вся в репьях и блохах (явление для лошадей крайне редкое), маленькая, несуразная, длинная, на невысоких ногах, с огромной головой, вся как картинка из учебника по лошадиной анатомии, из той части, в которой проходят скелет. Я никогда до этого не представляла, что у лошади столько костей и где они находятся. На Верке все было видно – ни грамма мышц. И огромное жеребое брюхо, в котором скукожившись жила ее будущая дочь.
Ж. мечтала прыгать и поэтому когда Верфь ожеребилась, она принялась втягивать кобылу в тренинг. Кобыла не втягивалась. Она виртуозно «снимала» Ж. при любом удобном случае. После поездки на круг, Верка практически всегда возвращалась в свой денник одна. Женя приходила следом, злющая и прихрамывающая. Если честно то я ни разу не видела, чтобы Ж. удалось прыгнуть на ней больше 30 сантиметров. Все попытки поднять «высоту» заканчивались одинаково – грациозный прыжок с выгнутой как у борзой спиной – и кобыла в гордом одиночестве возвращается к себе домой. И так каждый раз. Потом у Веркиной хозяйки стало туго с деньгами и кобыла попала к Ире.
Злобная рыжая бестия. Она била по людям, мгновенно выцеливая, с бешенной скоростью, так, что к заду нельзя было подойти, а хвост разбирался по принципу «как получиться – лишь бы быстро» и вообще чистить ее надо было вытянутой рукой и не зевая.
Ко всем своим достоинствам она была жутко неудобная. Тряская рысь, при которой позвоночник осыпается в трусы, осталась в ее арсенале по сей день.

Но время, разумная строгость, нормальные условия существования постепенно сделали свое дело. Верка присмирела. Из ее взгляда ушла жестокость и злоба. Она полюбила сахар. И довольно быстро смекнула, что если делать хоть сколько-нибудь от нее отстанут. Она научилась не тратить сил попусту. Пока есть хоть немножко желания – бегаем, как расхотелось и намеков человек не понял – до свидания. Дорогу домой найду сама. Кроме того, она не терпела ошибок, она издевалась ровно до того момента, пока человек не находил правильного действия.
Я очень много на ней ездила в то время. Она была мой основной лошадью. Моей олимпийской безнадегой.

Какая же она рыжая! Как огонек. Вся-вся, в красноту. Когда солнце пробивается сквозь гриву, становится страшно прикоснуться к ней рукой – вот-вот обожжешься. И умная. Самая умная. Она все-все понимает.

Мы стоим на маленьком вольтике в углу плаца, и у Ирки уже срывается голос: «Внешний повод! Ася! внешний!!! Внешний, а не внутренний!!!» Но кобыла упорно увозит меня с вольта. Я соплю и уже хлюпаю носом, правая рука болит, костяшки побелели от напряжения, повод проскальзывает в мокрых руках. Снова запихиваю ее в угол, и в повороте опять Верфь меленькой противной рысишкой утопывает с круга. «Внешний!!!!». Снова поворот, снова выехали. И тут почему-то, видимо уже не выдержав напора, я расслабляюсь, сажусь ровнее и уже расслабленной спокойной рукой набираю правый повод, внешний, и кобыла убирает плечо и поворачивает на вольт обратно. «Я поняла!!! Ира! Я поняла как надо!»
И надо сказать поняла на всю жизнь.

Кроме Верфии, Ирка сажает меня и на маленького толстенького тракенчика Пашку. Именно на Пашке она объясняет мне что такое темпичная рысь, какой должен быть контакт в поводе, как делать элементы. После тренировки на Пашке, я пытаюсь все закрепить на Верке, повторяю пройденный материал. Кобыла очень быстро улавливает, что от нее требуется. Буквально после двух недель я спрашиваю у Иры: «Ир, посмотри, чего это она?» И трогаю рысью вдоль стенки. «А это, Асенька, темп. Молодец». После этого возникла легенда, что красиво бегать Верфию научила я. Я в нее не верю. Верка сама научилась.

Я уже писала про наши первые попытки штурмовать выездковые поля.
http://asjapa.livejournal.com/41408.html

Летала я с нее бесчисленное количество раз. Ну очень много. Кроме этого позорного падения на стартах, было еще одно очень забавное.
Перед очередными соревнованиями меня в который раз пытаются прилично посадить. Половина (это прозвище) глумится надо мной, будто отыгрываясь за свое несчастливое детство. Она держит Верку на корде, а я катаюсь и без рук, и соответственно без стремян или же с длиннющими стременами, в дамской посадке на конкурном седле, задом наперед, рысью-галопом, галопом – рысью. Меня колбасит нечеловечески, периодически я сверзиваюсь, но терплю издевательства, ибо красота требует жертв. После очередной экзекуции Ирка ведет меня на плац в центре круга – проехать по езде. И происходит следующий диалог:
- Ну как позанимались?
- Ирка! Половина так классно меня посадила! Я прям по-другому себя чувствую, прям как влитая сижу!
И тут Ира наступает на мааааленьку веточку, веточка тихонько хрустит, Верка делает еле уловимое движение, и я уже сижу рядом с ней на асфальте. Мы с Иркой долго и громко ржем.

Надо сказать, что кобыла на всю жизнь сохранила удивительное свойство – если она не хотела работать, то никакой сахар и никакой хлыст не могли ее заставить. Но зато если у нее было настроение – то она вся преображалась, она слушала малейшие команды, старательно пыхтела и вытягивала свои короткие ножки. А главное, если у нее было настроение, то она сдавала свой коротенький затылок, тянула ноги и расслабляла спину – и ее катастрофически тряская, неудобнейшая рысь, становилась плавной и размеренной и можно, можно было сидеть, даже нет не просто можно, а становилось УДОБНО сидеть, легко.
За несколько лет совместных тренировок я научилась различать, когда у Верки рабочие дни, а когда «критические». Если кобыла была не в настроении, она очень медленно и лениво шла к плацу, отвлекалась, смотрела по сторонам, дулась на ногу, мотала головой, в общем всячески высказывала свое «фе». И прибыв на плац отказывалась работать. Мы делали легкий тренинг и возвращались в гараж.

Но если, выйдя из конюшни, она подбиралась и, сосредоточенно стуча копытами, вытянув шею вперед, резвым шагам топала к месту работы, то это значило, что на плацу от нее можно было требовать, что хочешь – хоть Большой приз. В таком настроении она реально делала и менки в три-два темпа, и в темп могла отменять, и пируэт на галопе замочить. Потому что шла работать и работала на 200 процентов.

То, что совпало Веркино рабочее настроение и день соревнований – чистая случайность. Мы только шли на разминку, а я уже знала, что мы будем первые. Широкий, твердый шаг, ровный гулкий перестук. Я ликовала. Я почти не разминала ее – так разогрела для порядка. И мы ехали ТАК как должны ехать победители – ни единого сбоя, ровно, легко, активно. Первые. Первый и последний раз. Но победители. Из сорока человек. С такими оценками, что к нам даже близко никто не подобрался. И все это несмотря на то, что маленькая рыжая козявка за неделю до стартов засунула свой хвост к соседке и Манька его радостно обгрызла, превратив вполне себе приличный хвост в невразумительную мочалочку.

А потом Д. почему-то решил, что кобыла подходит для конкура. И забрал себе в работу. Верка прыгала. Сопротивлялась, но прыгала. У нее хорошая техника, но 120 – ее потолок. Маленькая, коротолапая, она борется до последнего, только бы не заходить, но Д. сильный и упрямый. Он лупит ее, и я каждый раз рыдаю, когда веду ее уставшую и замученную с тренировки. Ира заканчивает это безобразие только после того, как Д. во время очередной порки попадает кобыле по глазу. Верка спасена, глаз проходит, Д. снова уходит в запой – все довольны.

Летним вечером мы кентеруем по кругу. На мундштуке, естественно, потому что иначе очень страшно. Хорошим легким галопчиком проходим полкруга, и тут я решаю прибавить. Потихоньку отпускаю повод, и Верфь также потихоньку начинает прибавлять. Полсантиметра веревок – плавный набор скорости. Как на хорошей машине. Вдруг возникло ощущение, что наращивать обороты она может бесконечно. Ну на фиг – торможу. Но именно в тот момент я поняла, почему Ж. с ней не справлялась – кобыла на полном ходу «взлетала», то есть, разогнавшись хорошенько, выходила на лансаду. Усидеть нереально.

Продают Августа, и я ухожу с ипподрома. Я пропускаю бесчинства Жука, и соревнования, на ней много выступают Иркины девчонки. Так что даже на эквестриане про нее есть страничка.
http://www.equestrian.ru/sport/horses/3535
Они вместе с Альтаиром даже участвуют в соревнованиях для инвалидов. Тотошка – серый арабский мерин. Он веркин друг, а она его женщина. Они любят друг друга, вместе гуляют, вместе работают, ссорятся из-за Веркиного вздорного характера, но Тото всегда ее прощает.

Я вернусь через полтора года.
Вернусь стоять с прокатом. Часы, дни, недели.И так четыре года. Мимо будут идти люди. Толпы. Недавно Юлька сказала: «Прокат делает из лошади-партнера, друга – лошадь-проститутку, которая тупо выполняет команды за сахар» - звучит обидно, но, проработав большую часть жизни тренером в прокате, я тоже так думаю.

Верфь – основная кордовая лошадь. Она катает начинающих и глумится над ними как умеет. Если я выхожу с манежа, то кобыла тут же выходит топтаться в центр. Человек сверху ощущает себя ничтожеством. Она терпит первые полчаса, а потом начинает ходить темпом, не беря на спину, - хватает двух кругов – и человек или слезает сам, или падает. Она почти перестает играть – ей это не нужно. У нее более гуманные методы избавления от всадника. Мы ей не перечим. Во-первых – ее реально жалко – каждый раз, когда ей плюхаются на спину, я физически ощущаю на себе ее боль, во-вторых – мы все знаем, что она не будет слушаться ровно до первого правильного движения. Как только всадник дает нормальную человеческую команду – она тут же превращается в супер-выезженную лошадь. Ну, если у нее есть настроение, конечно.
Обычная картинка в манеже: Тотошка семенит впереди, а кобыла у него в хвосте. Прокат уже на первом занятии разделяется на тех, кто не любит Верку и на тех, кто от нее в восторге. Люди из первой группы редко приходят во второй раз. Она – наш профессор, наша лакмусовая бумажка. Она – сито, через которое пройдут все и отсеются не нужные.
Иногда летом, когда народу мало, мы берем ее и Тотошку и катаемся на них на шпрунтах, обмотанных вокруг шеи. Верка послушно выполняет все команды, вплоть до прыжков через маленькие барьерчики и менок ног. Ездить на ней – одно удовольствие.

Время берет свое. Верфии уже четырнадцать, из которых больше десяти она провела в центре города на пересечении двух больших магистралей. Она кашляет. Задыхается. Тотошка тоже. Их лечат, но болезнь лишь стихает, чтобы потом вернуться снова. Приступы случаются все чаще. Серый уже почти живет в лазарете. Круглосуточная левада не спасает. Воздух в городе пропитан ядами. И Ирка, хоть она и хотела оставить их при себе до конца, решает отправить стариков в один из подмосковных пансионатов. Там работает подруга МихалЮрича, которая чуть не описывается от восторга, что они к ней поедут. Поедут к соснам, немножко катать детишек, гулять, стареть дальше, умирать. Там они проживут еще год, может два, а может еще больше. Оставить их на ипподроме, где счет пошел на дни и часы, было бы жестоко и эгоистично, лучше сразу усыпить.
Они ходят парочкой, Тотошка блюдет Веркину нравственность и гоняет от нее соперников, они считаются супер-лошадьми, потому что они и есть супер-лошади, на них ездят лишь те, кто достоин. Оба на свежем воздухе взбодрились и теперь с ними сложно справиться. Мы знаем, что их не перенапрягают, Ира постоянно отсылает туда лекарства и подкормки, знаем, что они будут жить.

Конюшня опустела. Верка с Тотошей отдыхают в Подмосковье, Мурз неизвестно где, Гагу загибается под прокатом на Планерной. Я не вернусь. Мне не к кому возвращаться. Остались Бубл и Объедок – любимые гаденыши, но это не то. Без Верфии для меня нет ипподрома. Она казалась чем-то вечным, незыблемым. Я даже не фотографировала когда приезжала с камерой, думала «Ну куда она денется». Ни одного кадра. И только сейчас я начинаю понимать, что может статься, я больше никогда-никогда ее не увижу…

P.S. Ну вот. Опять получилось грустно. Я не специально. Я думала, напишу про кобздела – она же жива-невредима, отдыхает себе с Сержиком.
Нет - не будет так. Мы поедем к ней в гости. И мы обязательно увидимся.
Сейчас на сайте
Зарегистрированные: ara, Екатерина Дудкина!, Испанка-2016, ...